Озеро в колодце

Тем влажно-серым промозглым утром, обнаружив себя в очередной раз в маленькой темной комнате-колодце, которая стала ее тюрьмой, она проснулась с неведомым прежде чувством: как если бы вдруг, наполненный до предела, сосуд пролился через край очищающим потоком, освободившись от чуждых ему материй. На дне своего колодца она неопределенно-долго ожидала теплого испепеляющего солнечного света  (она знала тогда – он должен появиться) подобно иссушенному голодом и одиночеством пленнику, обратясь в человеческий скелет, в тень.
В тот день воздух вокруг был необычайно осязаем. Сухой колодец, колодец без воды, резервуар для ничто, скрадывающий у вечности ее пронзительно-голубые космические пустоты, обрел вещественную плотность. Ее ощущение было сродни тому рою безотчетных просветлений, сестра которым – невесомость. То, что до этого утра наполняло ее, разверзлось, дойдя до крайней точки, заполнив пространство, ограниченное картонными стенами. В такие моменты мы видим больше: это дразнящая истина приоткрывает нам свои бездны, оставаясь никогда не раскрытой. Подобное сжатие времени мы можем наблюдать, например, при виде старых часов с сыплющими ржавчиной
(этой пылью времени) шестеренками, что всегда показывают правильный час.
Она проплыла в ванную, включила старый скрипучий кран и услышала до боли знакомый ей стон задыхающейся в металлических лабиринтах стихии, и стон этот был до сего дня музыкой ее жизни. Вдруг, непривычным для нее взглядом – вверх, к небу, она увидела вписанный в квадрат окна круг не закатившейся еще луны, нанизанный, как перстень, на крючковатые сучья-пальцы древних ведьм, обращенных в деревья.
- В наше время все ведьмы уже поперевешаны, а те, что остались – совсем другого сорта, а жаль… - пронеслась бредовая мысль в ее голове.
И вдруг – новая, более отчетливая и будто внушенная ей луной:
-Если сейчас полнолуние, то, наверное, нет, точно, на море сейчас прилив, он прибивает к берегу морских звезд с метками золотого сечения на горбатых спинах, он мутит глубины, беспокоит и заставляет всплывать на поверхность удивительных чудовищ, в глазах которых – скорбь древних богов и удивление земному сумасшествию. И в глазах этих она увидела, как в безумном зеркале, нашу мышиную, с запахом пыли и кислых сливок жизнь сверчков и бабочек, среди которых порой встречаются весьма занимательные экземпляры, жизнь с узкой полоской света, что кажется всегда: еще чуть-чуть, и погаснет, но нет… Нет ничего постоянней мещанства.
Вода продолжала свое томление: водопад из-под крана, буря в стакане… Она была вокруг, эта стихия: в воздухе, в космосе. Луна (изнанка мира) тоже была мокрая, густая, тягучая, липкая, как если бы в детской акварели голубое смешалось с желтым. Это была та, так смиряемая ею сила, что этим утром освободилась, перелившись через неприступные прежде стены ее разума, логики, знаний, - всего того, что отделяло ее от мира.
Она всегда мечтала поехать к морю:   
- Я стою одна на берегу, вечер, я смотрю на воду. Одна: я и море, оно отражается в моих глазах, наполняет меня.
Это было одно из тех желаний, что никогда (или очень редко) сбываются. Многие уходят, так никогда и не нашедши свой маяк, башню, гору или пещеру или, отыскав их, разочаровываются, прыгая в бездну с вершины. Но та пустота, тот невозможный во вселенной вакуум, что поселился в ней в то утро, должен был быть заполнен, и некая инфернальная сила повлекла ее вперед, за пределы колодца, который теперь, исчерпав себя, стремительно наполнялся водой. Бежать отсюда, бежать пока не поздно, бежать.
Потом была дорога, монотонное покачивание в вагоне поезда, как предвкушение и цикличное повторение волнующегося моря. В окнах-иллюминаторах: проплывающие мимо облака причудливых форм и люди с рыбьими глазами, дети с маленькими плавниками и взрослые, некоторые полностью покрыты чешуей, уже без глаз, лишь скрюченные серебристые тела.
Не важно, что было в пути, она была на берегу, на границе стихий, у колыбели, из которой вышла она, и поэзия, и красота, родясь из пены точно таким же утром, но много веков назад. Невидимые нити влекли ее все ближе и ближе к воде: туда, где расстояние между вопросом и ответом равно нулю.
Постепенно, как пустой графин, она заполнялась морем. Чем выше уровень воды в ней, тем ближе она к своему естеству. Возвращение в атмосферу, из которой пришла и в которую, знала, уйдет. И то немногое, что не есть в ней вода, поднимается выше, выталкивается целительным потоком, подступает к горлу. Она понимает, что это немногое, этот слизкий пульсирующий комок и есть она, то единственное, что существовало всегда, а остальное – лишь незначительный блеск на поверхности водной глади, фонтан брызг. Как упоительно приятно и горько вдруг понять недостижимое прежде очевидное: слияние двух несовместимых путей, нечто большее, что принято называть жизнью. Эти потоки сливаются в диком танце на грани эстетики и отвращения. В обманчиво-безмятежном море бредят демоны и нимфы-капли, извергая молитвы и проклятия. Эта вакхическая пляска обволакивала ее, она видела одновременно целое и капли, она сама стала одной из них. С материи была сдернута пленка, естество сияло и пульсировало, увлекая за собой. И это раздробленное единство, эти частицы сливались, разбивались о скалы, безумные, мудрые в своей глупости. Зная, что они есть (каждая из бесконечно малых капель) море и космос, и этот упоительный бред был прекрасен как те сферы, где нет места словам.
Теперь она была спокойна, она медленно, но уверенно шла дальше, погружаясь в глубину, не оборачиваясь назад, волны захлестывали ее, она растворялась в воде... и где-то на глубине рождалась заново. До нее доносились чуть слышные заунывные звуки скрипок крошечных музыкантов, что устроились на прибрежных деревьях, они походили на темных нелепых кузнечиков в своих фраках не по-размеру. Их рты – искривлены улыбками, глаза – стеклянны. Это были ангелы, они роняли слезы в море, завидуя ей и невозможной для них сладости земного, в котором она пока еще была.
Это было уже не важно: их вечные слезы и скрип смычков. Далекие горы на горизонте озарило новое солнце.

                                     Дарья Косачева.

page d'écriture de D.K. pour son texte
 

Le lac dans un puits

    Ce matin-là, humido-gris et froid, s’étant retrouvée de nouveau dans la chambre-puits, petite et sombre, qui est devenue sa prison, elle s’est réveillée avec une sensation pas encore connue : comme si un vase rempli jusqu’à ras bord soudain débordait d’un torrent purificateur, libéré des matières qui lui étaient étrangères. Au fond de son puits elle a attendu estompément-longtemps  la lumière du soleil, chaude et réduisant en cendres, (elle savait alors - elle doit apparaître), elle ressemblait à un prisonnier consumé de faim et de solitude, transformée  en squelette humain, en ombre.
    Ce jour-là, l’air tout autour était extraordinairement tangible. Un puits sec, un puits sans eau, un réservoir pour rien, qui vole les vides cosmiques, stridento-bleus de l’éternité, a retrouvé une densité matérielle. Sa sensation  était apparentée à cet essaim des moments de lucidité inconsciente dont la soeur est l’apesanteur. Ce qui la remplissait jusqu’à ce matin s’est déversé, étant arrivé au point extrême, ayant rempli l’espace limité des murs de carton. Dans des moments pareils nous voyons mieux : c’est la vérité taquine qui nous entrouvre ses abîmes, à jamais voilée. Un resserrement pareil du temps peut être observé par exemple près de la vieille pendule à pignons versant sa rouille (cette poussière du temps) et qui indique toujours l’heure juste.
    Elle est allée en nage dans la salle de bains, a ouvert  le robinet et a entendu le gémissement d’un élément s’étouffant dans les labyrinthes métalliques qu’elle connaissait jusqu’au sang, et jusqu’à ce jour, ce gémissement-là était la musique de sa vie. Tout à coup, d’un regard étranger à elle – en haut, vers le ciel, elle a vu le rond de la lune pas encore couchée inscrit dans le carré de la fenêtre, enfilé comme un anneau aux branches-doigts crochus d’anciennes sorcières transformées en arbres.
    - A notre époque toutes les sorcières ont déjà été pendues, et celles qui demeurent encore sont d’un genre tout à fait différent, et ça, c’est bien dommage… – une pensée divagatrice  est passée en coup de vent dans sa tête.
    Et tout à coup – une pensée nouvelle, plus nette et comme inspirée par la lune:
    - Comme la lune est pleine maintenant, alors probablement, non, sûrement, c’est la marée montante  à la mer, elle pousse vers le bord  les étoiles de mer avec la marque de la proportion divine sur les dos bossus, elle trouble les fonds, inquiète et fait monter à la surface  des monstres étonnants, avec dans les  yeux – le chagrin des dieux d’autrefois et l’étonnement de la folie terrestre. Et dans ces yeux elle a vu, comme dans un miroir affolé,  notre vie de souris, avec l’odeur de poussière et de  crème aigre ; la vie des grillons et des papillons parmi lesquels on peut rencontrer parfois des exemplaires bien divertissants ; la vie avec une raie de la lumière si étroite qu’on a toujours l’impression que : encore un tout petit peu et elle va s’éteindre, mais non… Non, il n’y a rien de plus résistant que la mesquinerie.
    L’eau continuait son tourment : une chute d’eau de robinet, une tempête dans un verre… Il était tout autour, cet élément : dans l’air, dans l’espace. La lune (le dessous du monde), elle aussi était mouillée, dense, épaisse, visqueuse comme si le bleu s’était mélangé avec le jaune dans une aquarelle d’enfants. C’est cette force-là, qu’elle contenait tellement qui s’est libérée ce matin, ayant débordé des murs inexpugnables de sa raison, de sa logique, de sa connaissance, de tout ce qui la séparait du monde.
    Elle rêvait toujours d’aller à la mer :
    - Je suis au bord, toute seule, c’est le soir, je regarde l’eau. Seule : moi et la mer, elle se reflète dans mes yeux, elle me remplit.
    C’était un de ces désirs qui ne se réalisent jamais (ou très rarement). Maintes personnes partent sans jamais avoir trouvé leur phare, leur tour, leur montagne ou leur grotte ou les ayant trouvés, ils se désenchantent et se jettent d’un sommet dans un abîme. Mais ce vide, cette vacuité impossible dans l’univers qui s’est logée en elle ce matin-là devaient être comblés ; et une force infernale l’a entraînée en avant, en dehors du puits, qui maintenant, s’étant vidé, se remplissait d’eau impétueusement. S’enfuir, s’enfuir d’ici, avant qu’il ne soit trop tard, s’enfuir.
    Ensuite ce fut la route, le branle monotone dans le wagon du train comme un avant-goût et une répétition cyclique de la mer agitée. Dans les fenêtres-hublots : des nuages en mouvement aux formes fantasques et des gens aux yeux de merlans frits, des enfants avec de petites nageoires et des adultes dont certains sont totalement couverts d’écaille, sans yeux déjà, seulement des corps argentés courbés.
    Ce n’est pas important ce qui s’est passé pendant la route, elle était au bord, à la limite des éléments, près du berceau d’où elle-même aussi bien que la beauté et la poésie sont sorties,  étant nées de l’écume un matin, exactement le même, mais il y a beaucoup de siècles. Des cordes invisibles l’entraînaient de plus en plus vers l’eau : là où la distance entre la question et la réponse fait zéro.
      Au fur et à mesure, elle s’emplissait de la mer, comme une carafe vide. Plus le niveau de l’eau en elle est haut, plus elle est proche de sa nature. C’est le retour à l’atmosphère d’où elle est venue et où, elle le savait, elle reviendrait. Et le peu qui n’est pas de l’eau en elle augmente de plus en plus, est chassé par un torrent curatif, monte à sa gorge. Elle comprend en effet, que ce peu, cette boule gluante et pulsée, c’est elle, la seule chose qui existait depuis toujours, et le reste n’est qu’un éclat insignifiant sur le miroir des eaux, une fontaine d’embruns. Qu’il est délicieusement doux et amer d’avoir tout d’un coup conçu l’évidence même, auparavant inaccessible : l’osmose de deux voies incompatibles, quelque chose de plus grand que ce qu’on appelle la vie. Ces torrents fusionnent en une danse sauvage à la limite de l’attirance et de la répugnance. Les démons et les nymphes-gouttes délirent dans la mer faussement-paisible en crachant des prières et des malédictions. Cette danse bachique l’enveloppe, elle voit le tout et les gouttes à la fois, elle-même, elle est devenue l’une d’elles. La peau a été arrachée à la matière, la nature rayonne et pulse en l’entraînant à sa suite. Et cette unité morcelée, ces parcelles se réunissent, se brisent sur les rochers, elles étaient folles et sages dans leur bêtise. Sachant qu’elles sont (chacune des gouttes infinitésimales) la mer et l’espace, et ce délire enivrant est beau comme ces sphères où les mots n’ont pas de place.
    Désormais elle est calme, elle avance lentement mais d'un pas assuré, en s’enfonçant au fond, sans se retourner; les vagues l’inondent, elle se dissout  dans l’eau… et renaît quelque part au fond. Des bruits lugubres et inaudibles arrivent jusqu’à elle, les bruits des violons de minuscules musiciens installés sur les arbres côtiers et semblables à des sauterelles sombres et saugrenues dans leurs fracs exigus. Leurs bouches – elles sont contractées par des sourires, leurs yeux – ils sont vitreux. Ce sont les anges, ils laissent tomber leurs larmes dans la mer, envieux d’elle et de la douceur de la vie terrestre, inaccessible pour eux mais propre encore à elle.
    Ce n’est plus important : leurs larmes éternelles et le grincement des archets. A l’horizon, les montagnes lointaines sont éclairées par un nouveau soleil.

Dasha Kosacheva